Главная

Категории:

ДомЗдоровьеЗоологияИнформатикаИскусствоИскусствоКомпьютерыКулинарияМаркетингМатематикаМедицинаМенеджментОбразованиеПедагогикаПитомцыПрограммированиеПроизводствоПромышленностьПсихологияРазноеРелигияСоциологияСпортСтатистикаТранспортФизикаФилософияФинансыХимияХоббиЭкологияЭкономикаЭлектроника






День пятый: святилище галлюцинаций


 

Можно по-настоящему проверить выбор, задав себе вопрос: «Стал бы я делать то же самое еще раз?» Никто не может знать последствий выбора, которого не понимает.

Пифия. Матрица: Революция

 

Блаженные лица цвета слоновой кости улыбаются мне. Они наполовину выступают из красных стен, похожих на стенки матки, ирреально бледные и лысые, как вывалянные в муке участники конкурса двойников Патрика Стюарта.[78]Стены складываются в алую трубу из органической ткани, пульсирующий волокнистый туннель, это мог бы быть пустой кровеносный сосуд диаметром два с половиной метра, однако я внутри его. В этом смутном видении я тянусь к губчатой стенке пальцами, трогаю ее. Она с нежностью отвечает на мое прикосновение. Так начинается избавление; я чувствую, что двигаюсь вдоль трубы, увлеченный пульсирующими движениями. Пока я плыву через скрытые изгибы и повороты туннеля, волокнистые складки мякоти стен касаются моего лица, рук с невидимой нежностью цветочного лепестка. Одно за другим минуя безгрешные лица, я смутно осознаю их оживление. Как любящие мимы, они зовут меня, но я не слышу голосов. Если всмотреться в их лица, я испытываю чувство неуверенного узнавания, но не могу остановиться и рассмотреть их, я продолжаю движение, и лица плывут мимо меня, прежде чем я успеваю признать хотя бы одно. Я не уверен даже в том, какого они пола, но лица словно принадлежат моим ровесникам или людям чуть постарше. В любом случае мне с ними уютно, как будто это лица друзей, но я не могу сказать наверняка.

Расслабленное движение по туннелю, нежному, как плацента, продолжается еще некоторое время. Я наслаждаюсь приятным плаванием сквозь толпу, но начинаю понемногу тревожиться. Что происходит? Что это за видения? Где я? Это сон? Где каньон? Окружающая среда, кажется, отвечает на мои вопросы, сжимается еще плотнее, и затем труба раскрывается передо мной. До этого момента путешествие шло строго по горизонтали, я не чувствовал силы тяжести, но теперь я качусь вверх по очень странным американским горкам. Лиц больше нет, есть только облицовка стен, минута за минутой скользящая мимо в монотонной прогрессии. Как высоко я поднялся? Видимо, на несколько сотен метров. Мясистые стенки ослабляют захват тела, лишь небольшая вибрация подкрепляет ощущение американских горок, отдавая в ногах, поясе, торсе и спине.

Вибрация все усиливается, меня трясет сильнее, до боли. Я хочу понять, что ждет меня в конце этой горки. Мне кажется, там будут какие-то ворота, я хочу увидеть их, может быть, пройти сквозь них, но откуда-то знаю, что так или иначе освобожусь от захватов трубы, прежде чем доберусь до конца. Стенки вибрируют, вызывая у меня бурные спазмы. Я не дотерплю до конца и не узнаю, что там. Я высвобождаюсь из крепких объятий, приступы дрожи еще долетают до меня от исчезающих стен туннеля. Без их поддержки я теряю равновесие и делаю кувырок назад медленным, плавным движением. Все мое тело яростно дрожит, как будто вот-вот взорвется. Чернота поглощает туннель, и вдруг судороги, которые сотрясали меня в галлюцинации, превращаются в настоящую дрожь, меня колотит в холодных тисках ночного каньона.

Вторник, ночь, вскоре после заката. Мой лишенный сна мозг представляет себе бредовое бегство из ловушки, если не для тела, то, по крайней мере, для духа.

Отвлеченный усталостью и относительно теплым днем, я еще не надел шорты с лайкрой, но надвигающийся вечерний холод предвещает еще девять часов упорного сражения. Я снял шорты утром перед попыткой хирургической операции. Думая, что у меня все получится, я собирался использовать их подкладку в качестве впитывающей повязки на обрубок. Но до этого, конечно, не дошло. Я горд тем, что, никогда официально не обучаясь оказанию врачебной помощи в походных условиях, смог, импровизируя, решить несколько медицинских задач. Я почти разочарован, что не найду случая проверить их эффективность, но твердо решил больше не предпринимать попыток ампутации. Я доказал себе, что разрубить или распилить кости нереально. Скованный своими текущими возможностями, я знаю, что дальнейшие попытки отрезать мою руку будут однозначным самоубийством.

В психологическом отношении смерть от обезвоживания оказывается более мучительной, чем я ожидал в субботу. Отсутствие воды преследует меня, неукротимое пустынное чудовище с каждым часом все ближе. Вынужденная бессонница усиливает мои страдания, высвобождая четырехмерные аберрации в моей голове. Я перестал быть частью нормального пространственно-временного континуума. Минута за минутой мой недосып разрушает одну функцию мозга за другой. С учетом того, как ухудшилось мое состояние, большим достижением будет увидеть утро среды. Я уже протянул дольше, чем предсказывал вначале, когда думал, что не доживу до вечера вторника. Может быть, я еще раз переживу свои прогнозы.

Только держись. Это все, что ты можешь сделать.

Я решаю надеть лайкровые шорты под тонкие коричневые нейлоновые. Это занимает у меня почти десять минут. Я отстегиваю обвязку от веревки, вытаскиваю поясной ремень из пряжки и скидываю ножные обхваты к ногам. Снимая шорты, я на мгновение удивляюсь тому, какие тощие и бледные у меня ноги в свете фонарика. Я сильно потерял в весе, возможно килограммов десять или даже больше, а ведь я не был толстячком, когда вышел в этот каньон. Пройдет еще какое-то время, прежде чем я использую всю эту массу тела, но беда в том, что большая часть моей плоти станет пищей для насекомых и падальщиков пустыни. Я подтягиваю велосипедные шорты и, путаясь в их эластичной ткани, тыкаясь ногой в отверстие штанины, ловлю свою обувь. Коричневые шорты легко скользят назад, за ними — перекрученные веревки обвязки. Просунуть ноги через обхваты получается только с третьей попытки, когда я распутываю все узлы. Достаточно просунуть поясной ремень через пряжку одной рукой, но протащить ее второй раз назад гораздо труднее, и после пяти минут я прекращаю попытки, оставив все как было.

 

Чернота каньона обступает меня. Впереди еще одна ночь мучений и борьбы с холодом. Я порывисто и беспокойно повторяю цикл за циклом возню с затягиванием веревки вокруг ног. Во время десятиминутных перерывов между приступами дрожи я то и дело уплываю в какой-нибудь экстраординарный транс. Мой дух тоскует по свободе, и я впадаю в бредовое состояние еще раз пять. Иногда галлюцинации — психоделические путешествия, подобные гонке через кровеносный сосуд, иногда я взлетаю, отделив душу от тела, и вижу себя сверху. Моя душа покидает каньон, как это было в воскресенье, когда я пролетел над Тихим океаном и превратился в фотонный ливень в космическом вакууме.

Иные галлюцинации начинаются с того, что я вижу своих друзей, вполне телесных, но прозрачных, призраков, временно населяющих каньон, пока мы не улетаем вместе в какое-нибудь знакомое место. Они никогда не общаются со мной словами, только жестами или передают эмоции невербальными волнами. Если они хотят, чтобы я чувствовал себя уверенно и в безопасности, я чувствую уверенность и безопасность. Если бы они хотели напугать меня, я испытывал бы страх. Но этого не происходит — мне абсолютно комфортно в состоянии транса. Независимо от местоположения и компании, в этих призрачных опытах всегда есть немой голос, который напоминает мне о том, что пора снова позаботиться о себе. Я неизбежно задерживаю возвращение в действительность, пока тело не начинает биться в конвульсиях от дрожи переохлаждения. Я всегда чувствую, когда мне уже пора.

В реальном пространстве, ограниченном валуном и стенами каньона, я то и дело выливаю верхний слой своей мочи из кэмелбэка в налгеновскую бутылку, выплескивая сомнительный осадок в песок позади. Я повторяю эту работу чаще, чем необходимо, только для того, чтобы развеять скуку. О, чего бы я только не отдал за земляничный дайкири с наколотым льдом! За «Маргариту», за молочный коктейль, за высокий стакан грейпфрутового сока, холодную бутылку «Бадвайзера». Каждому видению предшествуют и потом сопровождают меня мысли о напитках, большом количестве хороших напитков, которые моя память преподносит в очень ярком и натуральном виде, стоит закрыть глаза. Напитки плывут в ярком ореоле в полуметре передо мной и сантиметров на пятнадцать выше уровня глаз. Характерно то, что любой напиток всегда является мне образом из какой-то прошлой ситуации, он всегда находится в одном и том же месте, приподнятый над землей и в пределах досягаемости, но я не могу его взять. Не знаю, облегчает мне жизнь это буйство воображения или, наоборот, увеличивает муки жажды. Такие дискуссии я веду с собой все последние дни: об остатках еды, о последних каплях воды, о том, нужно ли пить мочу, — важнейшие в моем заточении выборы. «Это поможет мне или только ухудшит мое состояние?» Я был крайне осторожен, принимая каждое решение. Но я все еще здесь.

 

Замешательство, бред и безжалостный холод соревнуются друг с другом через равные промежутки времени в течение всей ночи, искажая восприятие каждой секунды, наполняя ее целой вечностью борьбы с жестокостью стихий. Те же самые созвездия в форме подковы, которые я впервые заметил воскресной ночью, расположились над каньоном Блю-Джон, их движение по ночному небу совпадает с моей линией взгляда на ночное небо между шорами стен. Интересно, кто-нибудь еще на пустынном плато глядит сейчас на тот же самый звездный потолок? Видят ли они вращение звезд? Я не могу додумать эту мысль до конца. На самом деле почти все мои мысли обрываются, не доходя до конца. Разум бессвязен, как если бы у него кончилось топливо. Меня хватает на то, чтобы сложить два-три слова в вопрос или утверждение, прежде чем наступает тишина или приходит новая неотложная информация. Я не могу ни на чем сосредоточиться.

Мозг пасется на воле. Нет никаких мотивов отслеживать точное время, ни сознательно с помощью часов, ни подсознательно, с опорой на инстинкты, которым я привык доверять. Обычно мое чувство времени работает очень четко. Например, в самом начале заточения здесь я мог посмотреть на часы, потом подумать о свадьбе сестры, повозиться с фонариком, поправить стропу на правом плече, и я знал, что на это все у меня ушло две минуты. Независимо от того, что я делал, у меня было чувство времени, которое отслеживало продолжительность процесса, и эта оценка довольно точно коррелировала с реальным ходом часов.

Теперь корреляции нет. Усталость порождает и обрывает мысли, восприятие событий растягивается. Мне трудно осознать, что по часам прошло всего две минуты, когда кажется, что все десять. Новый приступ паранойи заставляет меня поверить, что часы сломались еще в момент несчастного случая и не показывают больше точного времени. Так что рассвет может быть ближе, чем я рассчитывал; возможно, уже наступил завтрашний день или послезавтрашний (или я окончательно сошел с ума). Мне не сразу удается убедить себя в том, что мои «Суунто»[79]в полном порядке, иначе как бы они могли так точно предсказывать начало рассвета, ежедневное появление ворона и луча солнца на полке, наступление ночи? Хорошо-хорошо, таким образом, сейчас действительно всего полвторого ночи.

Полчаса до следующего глотка мочи. По крайней мере, моча охладилась, это хоть немного меня радует. Но еще большее счастье приносят воспоминания о разных напитках, которые время от времени гипнотизируют меня очень реальными и очень живыми галлюцинациями.

Я закрываю глаза, и я — восьмилетний, в центре Огайо, в деревне, сижу на заднем крыльце дома у бабушки с дедушкой, играю в румми[80]с дедушкой Ральстоном. Мы боремся с жарой при помощи «Севен-ап»:[81]большую двухлитровую бутылку вытащили из холодильника, и напиток льется в белый одноразовый стаканчик с пятью цилиндрическими кусками льда. Пузырики, насыщенные углекислотой, щекочут нос, когда я поднимаю чашку для глотка. И как только я испытываю отчетливую сладость напитка, воспоминание превращается в видение: передо мной повисает пластиковый стакан в ореоле света, он пылает, как Священный Грааль, мелкие шипящие капельки появляются в ярком свете на краю стакана. Меня охватывает дрожь, я открываю глаза внутри мешка из-под веревки. Несмотря на абсолютную тьму, еще некоторое время я вижу мерцание, потом оно угасает.

Я снова закрываю глаза и проваливаюсь глубоко в детскую память, в один из дней 1987 года. Конец лета. Мы убирали сено вместе с друзьями семьи на покатом зеленом склоне холма в Восточном Огайо, а теперь отдыхаем и любуемся шикарным видом, открывающимся на север. С южной стороны горизонт ограничен полосой непрореженного леса, метрах в двухстах от нас. Мы сидим на откинутой задней стенке сенокосилки и по очереди пьем из красно-белого термоса ледяной солнечный чай[82]с сахаром. Когда подходит моя очередь, я беру термос, поднимаю его, и конденсированные капли падают с крышки на мои щеки. Я делаю паузу, чтобы вытереть влагу, потом начинаю дрожать и теряю видение прежде, чем успеваю проглотить этот сладкий чай.

Последовательная серия галлюцинаций несет меня по всему миру и по всей моей жизни. Вот я в 1985 году с отцом и дядей на заднем крыльце нашего дома, делаю свой первый в жизни глоток «Бадвайзера» из банки. Июль 2000 года, я в Японии, в центре Нагои, в гостиничном номере вместе с друзьями — Джоном, Эриком, Муди и Кристи. Пью теплое сакэ. Потом мы пойдем на концерт Phish . Вот июльским днем я в пригороде Денвера возвращаюсь в родительский дом из ближайшего «Севен-елевен»[83]и потягиваю «Слёрпи»[84]через длинную соломинку. Стакан установлен в треугольной дырке на руле моего велосипеда, это было еще до того, как я получил права.

Один напиток мучит меня постоянно, он все время появляется в галлюцинациях, соленый ободок скрывает сладкий вкус смеси льда, текилы, апельсинового ликера и лайма. Я мысленно рыдаю от жалости к себе, пытаясь выделить хоть немного слюны в тоске по «Маргарите», но язык прилипает к сухому нёбу. Дыхание продирается через высушенное горло, я хриплю, когда воздух проходит через связки. На передний план выступает факт, который важнее воспоминаний о любимых напитках: я умираю.

 

В три часа ночи я накладываю на губы гигиеническую помаду, надеясь сохранить возможные остатки влаги, и тут мне приходит в голову попробовать этим же способом запечатать влагу в языке. Я вожу палочкой из нефтепродуктов по языку, от этого начинают течь слюни, и я обсасываю слой помады, гадая о его пищевой ценности. Может быть, имеет смысл попытаться съесть немного? Я откусываю маленький кусочек, примерно одну десятую общей длины, и размазываю его по рту. Помада обволакивает зубы и язык, ничтожное количество слюны сочится через слой безвкусного желе. Коренные зубы вязнут в получившейся липкой каше. Я решаю все-таки не глотать ее. Но радует уже тот факт, что слюна все еще выделяется, значит, я пока не на самой серьезной стадии обезвоживания. Но, кроме этого гипотетического умозаключения, других результатов нет. Голод по-прежнему мучит меня.

 

Я давно перестал развлекать себя физической активностью и коротаю холодные часы, перелистывая воспоминания о десятках моих любимых поездок с семьей и друзьями. Япония и Перу, Европа, Аляска, Флорида и Гавайи, восхождения на горы, концерты любимых групп — я вызываю в памяти самые лучшие воспоминания. Я выполнил свое предназначение в жизни, я побывал во многих местах, в большей части этого мира, я был счастлив и вдохновлял других своими приключениями. При любой возможности я служил своему призванию и прожил интенсивную и наполненную жизнь.

Но я все еще не готов умереть. Начинается новая серия галлюцинаций. В одной из них неизвестный друг мужского пола, одетый в белое, появляется перед валуном и беззвучно велит мне следовать за ним. Мы поворачиваемся к стене каньона, левее выступа, на котором стоит якорь для полиспаста. Я нажимаю на панель из песчаника, и стена подается назад, распахиваясь вправо. Мы уходим вместе — он первым — и через волшебным образом появившийся дверной проем ступаем с песчаного дна каньона прямо на ковер в прихожей какого-то дома. Мой друг ведет меня в гостиную, где полно моих друзей, они расслабленно сидят на диванах и в мягких креслах. Я испытываю немедленный прилив жизнерадостности, как будто прибыл домой после долгой поездки. Я все еще не узнаю друзей по именам, но они болтают друг с другом, как на званом обеде, голоса бормочут и свистят в ушах, мне не различить ни слова.

Я стою в дверном проеме, я чувствую себя как дома, но не могу ни с кем заговорить. Они существуют в другом пространстве. Мы можем видеть друг друга, но я отличаюсь от них, я реален, они — нет. Мои друзья смотрят на меня, прервав свои беседы, как будто услышали то, что я думаю, и дают общий мысленный ответ: «Мы здесь, когда бы ни понадобились. Когда ты будешь готов, мы станем настоящими».

Я обижен. «Куда я попал? Что происходит со мной? Неужели это все творится только в моей голове? Я брежу? Как это все может быть, если я не сплю? Если это не сон, что это?» Я пытаюсь понять, сплю ли я. Я вполне уверен, что не терял сознания и не засыпал. Мышечный контроль остается прежним, иначе я подскочил бы уже от сильной боли в правой руке. Нет, конечно, этот мир, открывшийся передо мной, более абстрактен, чем повседневное сознание, но это и не вполне мир снов. Каким-то образом мне удается оставлять тело в каньоне и одновременно покидать его.

Больше всего я требую подтверждения тому, что именно реально, но, прежде чем я успеваю найти ответы, мой ум забывает вопросы, которые только что задал. Органы чувств дают мне реалистичную информацию о том, что мир галлюцинаций действительно существует. Я могу подойти и коснуться стен и мебели в этой комнате, полной друзей. Я чувствую запах ароматических свечей, горящих на журнальном столике. Ощущаю дуновение ветра, когда кто-то открывает стеклянную дверь во внутренний дворик и выходит наружу. Но, несмотря на то что большая часть окружающего весьма и весьма убедительна, все кажется таким, будто я смотрю с темной стороны одностороннего зеркала. Я вижу происходящее, но не могу участвовать ни в каких событиях. Могу пошевелить только головой и руками, ноги заклинило в коленях. А эта открывающаяся стена в каньоне? Полный бред.

В конечном счете я возвращаюсь в тело, предсказуемо сотрясающееся от судорог. Еще целый час я вожусь со всеми веревками, обертками и мешком и только потом снова покидаю каньон. На сей раз я следую за мужчиной, которого сразу же узнаю, — это мой лучший школьный друг Джон Хейнрих. Я вижу, как мой дух поднимается над укутанной спиной и мешком от веревки, в который засунута моя голова. Мы снова проходим через подвижную дверь каньона, как я уже дважды делал, и попадаем в маленькую, темную, тесно заставленную квадратную комнату, где свободного пространства ровно столько, чтобы мы могли стоять, не задевая друг друга. В комнате абсолютно темно, за исключением полосы яркого света, отражающейся с грубого бетонного пола. Джон, видимо, засунул куда-то ключ, которым можно было бы отпереть дверь. Он нажимает кнопку выключателя. С трех сторон от нас появляются узкие металлические полки, полные чистящих средств, в углу с левой стороны от меня стоит веревочная швабра. Мы находимся в уборщицкой бытовке. Откуда-то я знаю, что бытовка находится в больнице, а не в офисном здании или школе, и мои надежды разгораются с дикой силой.

Барабань в дверь, Арон! Проси о помощи! Тебе нужна медицинская помощь, эти люди могут оказать ее тебе!

Но Джон не позволяет мне лупить по металлической двери, как будто хочет сказать мне, что нет смысла поднимать шум: больница и каньон находятся в разных мирах. Проходит минута, и я медленно понимаю, что помощь здесь оказывают не доктора и медсестры, способные удовлетворить все потребности моего тела. Нет, это мой друг Джон, его присутствие, его доброта и сочувствие укрепляют мое мужество, придают мне силы. Я понимаю, как мне повезло, что я его знаю, и мои эмоции кипят вокруг его присутствия. Однако неслышимый голос разрушает чары транса: «Пора прощаться».

Я не хочу уходить. Еще раз, теперь более настойчиво, действительность подталкивает меня: «Пора прощаться». Я даю знать Джону о том, что мне нужно идти, жестом большого пальца и киваю в знак благодарности за его благословенный визит. Я чуть не плачу оттого, что приходится уходить, но мне есть чем заняться. Мой уход производит странный эффект, как будто мое сознание — шар плотной энергии, внезапно тающий, как совок с мороженым, проливаясь лужей на пол бытовки, а затем из мира видений по капле просачивается, переходит назад, в пространство между стенами каньона. Постепенно, начиная с ног, я заполняю окоченевшее тело.

Начавшаяся дрожь сотрясает меня с яростной мстительностью, и я задаюсь вопросом о том, не слишком ли надолго на этот раз отпустил меня прогуляться внутренний голос. Этот бесшумный контролер присутствует всегда, он остается в моем реальном теле, он следит за временем и зовет меня назад, до того как я, дрожа, перейду невидимую грань и впаду в гипотермическую кому. Находясь в трансе, я не чувствую холода, боли, голода, усталости, жажды. Не важно, куда попадаю я в галлюцинациях — в бытовку уборщиц или в гостиную, не важно, есть ли там вид на буколические холмы или облачные троны ангелов, — любое подобное путешествие приносит облегчение, и я не хочу возвращаться. Но встреча с Джоном придала мне храбрости и надежды. Сотрясаясь от холода, я произношу вслух, и голос мой отзывается эхом в темном каньоне: «У меня есть еще несколько дней». Если я могу продолжать входить в мир галлюцинаций и чувствовать присутствие мамы, папы, сестры, друзей, то я, возможно, нашел свою стратегию выживания и протяну даже дольше, чем в последнем прогнозе, — дольше полудня среды. Галлюцинации дают мне надежду, но я знаю также, что каждая заканчивается все тем же нырком в отчаяние, сопровождающим мое возвращение в каньон, к холоду, жажде и всем остальным ужасам плена. Да, они обеспечивают душевный подъем, но вместе с тем усиливают ощущение моей несвободы. Я, возможно, провел в трансе десять минут из ужасной ночи, убегая в мир путешествий вне тела, но эти же десять минут двигают меня к нестираемо предписанной судьбе. Даже если я протяну еще несколько дней, спасателям не хватит времени определить мое местонахождение и спасти меня.

 

В пронизывающей жестокости ночи я то и дело сбегаю в галлюцинации, но они тают в памяти, как только я возвращаюсь в каньон. Если небеса столь же прекрасны, сколь галлюцинации, то действительность, к которой я возвращаюсь в каньоне, не что иное, как ад. Ад традиционно изображается как переполненное, чертовски горячее место — Пандемониум Мильтона,[85]— управляемое рогатым дьяволом, который присматривает за пыткой грешных душ. Теперь я знаю точно: ад действительно глубокая хтоническая дыра, но горячая ли? Нет, в аду чрезвычайно темно и невыносимо холодно, это место полного одиночества, арктическая тюрьма без начальника; единственный ее обитатель покинут всеми, даже боссом преисподней. Здесь нет никакой другой духовной энергии, хорошей или злой, на которую можно спроецировать любовь или ненависть. В аду есть только одна эмоция: абсолютное отчаяние, приправленное полным одиночеством.

 

В каньоне Блю-Джон наступают предрассветные сумерки. Десяток комаров и ветер, умеренный, но несущий с собой песок, возвещают утро. Два часа я то игнорирую, то убиваю насекомых, и после этого ко мне приходит утешительный дневной свет. Я уже не одинок; солнце заглянуло ко мне, чтобы отправиться вместе со мной в очередное путешествие. Великолепные ярко-золотые всплески на стене в десятке метров позади меня смывают мрачное давление каньона. В первый раз за два дня я вынимаю цифровую камеру и делаю снимок этого внезапного нашествия света. Когда я через левое плечо смотрю вниз, на божественный наряд каньона, кажется, что песчаник излучает все эти цвета, не только отражает их. Я не могу представить себе, чтобы чуть более возвышенные декорации сопровождали что-то меньшее, чем Вознесение. Глаза увлажняются. Перед тем как убрать камеру, я делаю автопортрет, яркий блеск расплывается за моей головой, как аура. При свете естественная активность пустынной жизни возобновляется: сумчатая крыса возится в своем гнезде и все больше жуков начинают летать вокруг моей головы.

Еще одна часть моего утреннего ритуала — ежедневный репортаж на видеокамеру. Как раз незадолго до девяти я выкапываю этот маленький гаджет из своего рюкзака. Почему я не пропускаю репортажи, я толком не понимаю, возможно, это всего лишь способ занять себя чем-нибудь, каждый раз расстегивая и застегивая пряжку на правом плече.

Интересно, участвуют ли уже родители в теоретическом поиске? Единственный способ, которым власти могут отследить меня, — получить историю покупок по дебетовой и кредитной картам. Это приведет их в Гленвуд-Спрингс, Моаб, затем Грин-Ривер. Ага, стоп: я платил наличными за «Гаторад» в Грин-Ривер. Дьявол! Спасателям очень повезет, если они найдут мой пикап. Если все, что они знают — то, что я был в Моабе в пятницу, с четырьмя днями отпуска и автомобилем, — к настоящему времени я мог бы быть в любой точке США. Когда время ожидания закончится и полицейские начнут активный поиск, для начала они будут искать подтверждения тому, что я не пытаюсь скрыться от них, не подался в бега. Тогда они должны будут как-то понять, что я все еще нахожусь в Юте, и заставить службу национальных парков и местных шерифов проверять самые вероятные места вокруг Моаба.

Но хуже всего то, что я нахожусь в одном из самых непопулярных мест на все пять округов. Служба национальных парков (СНП) и шерифы начнут с пары десятков куда более популярных мест, которые находятся ближе к Моабу, и только потом доберутся до такого отдаленного места, как стоянка у начала тропы каньона Хорсшу. Ресурсы СНП ограничены, поэтому они будут опираться на статистику, то есть сначала пойдут туда, где люди пропадают чаще всего. Хорсшу расположен в трех часах езды от города и станет одним из последних мест, которые СНП решит проверить. Возможно, пройдет весь первый день поисков, прежде чем они туда доберутся.

И вот, допустим, невероятный миг удачи — СНП находит мой пикап, их следующий шаг — отправить поисковые команды для прочесывания каньона Хорсшу. Если они натолкнутся на мой пикап в первой половине дня, то команду для осмотра верхней части каньона Блю-Джон, в двадцати километрах дальше от дороги, вышлют не раньше следующего утра. Пройдя одиннадцать километров по каньону, спасатели найдут меня, но у подобной команды не будет ничего похожего на механизм, с помощью которого они могли бы меня освободить. Кладу еще сутки с того момента, как меня отыщут, до того, как меня смогут извлечь из каньона и вывезти на вертолете. Но по крайней мере, у них будет вода. Достаточно литра или двух, и я с легкостью продержался бы еще день. Готов спорить, что у них будет больше чем два литра, у них будет столько, сколько я смогу выпить. Мечты о прозрачной пресной воде отвлекают меня от размышлений о поиске.

Наконец я включаю видеокамеру. Перед началом записи я рассматриваю себя на экране. Я выгляжу чрезвычайно встревоженным, потому что размышляю о своей ситуации, но, к моему удивлению, краснота конъюнктивы несколько уменьшилась. В противовес маленьким хорошим новостям — мои впалые щеки. Из-за правого плеча долетает свет из нижней части каньона, он пляшет на экране, такой славный канареечно-желтый блик. Я откашливаюсь, нажимаю кнопку записи и начинаю говорить, немедленно замечая, что голос поднялся еще на половину октавы со вчерашнего дня, голосовые связки твердеют из-за обезвоживания.

— Среда, утро, девять часов. Мне любопытно, как там идет поиск, на Большой земле. Хотелось бы надеяться, что кто-то получил отчет по кредитной карте и установил, где я был, — в Гранд-Джанкшн, Моабе и так далее. — Я непроизвольно отвожу взгляд — туда-сюда, вверх-вниз, затем безучастно смотрю на левую ногу. Наклонив голову, продолжаю рассуждать вслух: — Возможно, смотритель СНП в Хорсшу заявил о моем пикапе, оставленном там, не знаю… — и пожимаю плечами.

Я помню, что после возвращения в Аспен я должен был послать несколько вещей разным людям, поэтому даю родителям еще несколько указаний:

— В любом случае велосипед в моей комнате в Аспене принадлежит Джону Карриеру, который живет в нескольких домах от Эрика Жемье. В бардачке моего пикапа лежит наладонник, в его памяти вы легко найдете все адреса и имена. Кроме того, спальный мешок, припрятанный в моей кабинке на работе, принадлежит Биллу Гейтсу, он уже заплатил за него. Так что, возможно, вы сможете отдать спальник ему, это часть снаряжения для Денали.

Последнее, что я хочу запечатлеть на пленке на этот раз, — пара любимых воспоминаний.

— Я думаю о «Севен-ап» в одноразовом стаканчике, — объясняю я и надолго закрываю глаза, чтобы вызвать в воображении этот образ еще раз. Издаю тихий стон и продолжаю: — «Файв-элайв»[86]в доме бабушки Андерсон. Это лидеры списка моих любимых напитков. Я думаю о нем.

Я задыхаюсь между предложениями и решаю, что пока с меня хватит. Закрыв видеокамеру и поставив ее на валун, я обновляю цифры и даты в голове: 96 часов без сна, 90 часов, как я был пойман в ловушку, 29 часов, как я выпил первый глоток мочи, 25 часов с тех пор, как я выпил последнюю каплю из своих водяных запасов.

Пока я управляюсь с числами, ворон пролетает над моей головой. Я киплю от зависти к его свободе.

Чтобы снизить градус раздражения, я подсчитываю, что прошло четыре дня с тех пор, как я использовал зубную пасту или зубную щетку. Я бы все отдал, чтобы прервать эти длинные выходные. Прошла неделя с тех пор, как я в последний раз брился, бачки отросли на полсантимера. Потираю рукой вокруг подбородка и шеи. Интересно, какой длины моя борода будет к тому времени, когда меня найдут? Она может расти и день, и два, после того как я умру, вырастет еще на сантиметр или больше?

 

Время потеряло свое значение. Подсчет часов и дней нужен теперь только для ведения записей, это упражнение не вызывает никакого эмоционального отклика. Ничего, кроме сухой констатации: «Понятно, вот, значит, сколько времени я уже нахожусь здесь». В середине утра я перестал проверять часы — не хочу видеть, как быстро проходит день, я знаю, чего ждать вечером, и не могу сказать, что жду этого с нетерпением. Лучше игнорировать время. Я ничего не могу ускорить или замедлить, могу лишь впитывать сюрреалистические впечатления, роящиеся в моей голове, запаздывающие отображения стен, предательские следы клаустрофобии, порожденной долгим периодом без сна, ограничивающей мое сознание и один за другим заглушающей все мыслительные процессы.

Внезапно у меня появляется новая идея: а что, если использовать большой камень в качестве кувалды? Врезать им со всей силы по моему валуну и отколоть кусок над моей рукой? Или эта идея уже приходила мне в голову? Думал я об этом или нет? Никак не могу вспомнить. Большой камень — грубая сила в сравнении с точным тактическим ковырянием валуна с помощью мультитула. В теории звучит хорошо. Во всяком случае, это что-то новенькое.

Из груды булыжников у моих ног я извлекаю камень размером с дыню. Опираясь левой рукой о стенку каньона, я ногами перекатываю этот неуклюжий шар для боулинга и поднимаю его на полку возле моих коленей. Ощутив массу булыжника, я начинаю колебаться… Если камень вырвется из руки, он почти наверняка упадет мне на колени или даже прямо на ступню. Десять с чем-то килограммов — это больше чем нужно. Но я решаюсь на попытку. Взваливаю камень на левое плечо, затем бросаю на валун. Взрыв — песок и осколки мелового песчаника разлетаются во все стороны. Конечно же, камень отскакивает от валуна и, влекомый силой тяжести, летит вниз. Я успеваю убрать ноги с его пути, и булыжник возвращается в груду, откуда я его взял. Оставлю-ка я его там. Результат небогатый, большинство осколков и пыли — это не от валуна-пробки, а от булыжника, которым я по нему бил. Нужно найти камень из более твердой породы, чем мой валун. Я смотрю по сторонам, перебираю разные булыжники и один за другим отбраковываю их. И тут вспоминаю, что именно по этой причине во время мозгового штурма три дня назад отказался от каменного молотка.

Иногда во время восхождения я застреваю в трудном месте, потому что продолжаю пробовать одно и тоже движение, один и тот же путь и, что неудивительно, продолжаю терпеть неудачу. В этот момент я часто понимаю, что вижу не все варианты, — я ухватился за очевидный выбор, не оценив полного спектра своих возможностей. Оглянувшись, я мог бы найти зацепку для ноги, которая позволила бы мне переместить тело выше, или зацепку для руки, которая ранее была вне моего поля зрения.

Что же я упустил сейчас? Что же такое неочевидное я проигнорировал? Наклоняя голову назад, пока картинка не переворачивается, я вижу над собой несколько камней размером с ладонь, они лежат в куче мусора, собранной вокруг большой каменной пробки позади меня. Один из камней отличается от других, он сланцево-черный с небольшим красноватым оттенком. Похоже, это не песчаник, а минерализованный слой. Возможно, он не тверже валуна, скорее — одинаковой с ним твердости. Возможно, это мой шанс. Дотянувшись до гнезда сумчатой крысы над головой, я вытаскиваю кусок скалы. Еще один камень падает и едва не попадает мне в голову, рикошетит от плеча.

Чертовы падающие камни! Должен же быть какой-то знак.

Черный обломок скалы в моей руке весит как ядро, которое толкают спортсмены. То, что надо. Я могу поднять его, не напрягаясь, и врезать по валуну, не выпуская из руки. Почему я столько времени не мог повернуться и поискать в гнезде? Я могу списать это только на летаргическую апатию, которая отвлекает и путает меня. Но то, что я принялся за новую активную деятельность, — уже само по себе хороший знак.

Принимая на себя отдачу от каждого удара, левая рука стремительно обрастает синяками и ссадинами. После десятков ударов я вынужден остановиться — рука разбита слишком сильно.

 

Я посчитал, что постоянно уменьшающаяся вероятность моего выживания достигла нижнего предела, и поднимаю видеокамеру, чтобы записать на пленку последние слова. Я начинаю говорить. Голос звучит глухо. Я слышу, как истощение сводит на нет мои усилия остаться адекватным.

— Сейчас среда, день, два часа. Прошло около четырех дней с тех пор, как я застрял в этой дыре. Время поговорить о технической стороне похорон. Кремация, пожалуй, это лучшая идея, особенно если учесть, что, когда меня найдут, тело будет в жутком состоянии. Но если все же кто-то понесет гроб, я хотел бы, чтобы это были мои друзья: Джон Хейнрих, Эрик Джонсон, Эрик Жемье, Брэндон Риго, Чип Стоун, Норм Рут. И Марк ван Экхут тоже.

Я назвал большинство своих самых близких друзей, больше, чем будет необходимо, чтобы отнести меня к последнему месту отдыха, но я хочу назвать столько друзей, сколько смогу.

Пока я раздумываю, нужно ли сказать еще что-нибудь, пленка заканчивается. Я перематываю ее и начинаю проигрывать с самого начала. Изображение приводит меня в восторг, я радуюсь, как ребенок, смотрящий «Улицу Сезам».[87]У меня в руках мини-телевизор! В течение целого часа я развлекаю себя отснятой пленкой. Предмет довольно мрачен, но я люблю наблюдать движущиеся картинки, и себя в том числе. Ко всему прочему, мой мозг по каким-то причинам критикует послания семье, исправляя и редактируя, как если бы я собирался сделать второй дубль. Что за глупость. Так и вижу, как говорю себе перед съемкой: «Здорово, Арон, это было сделано неплохо, но теперь скажи это с ЧУВСТВОМ». Смешно.

Я останавливаю камеру и затем перематываю ее во второй раз на начало, чтобы затереть новой записью хронику восхождения на Соприс. У меня есть более важное сообщение о том, куда и как надо распределить мой прах. Я решил не забыть ни одно из любимых и памятных для меня мест во всех Соединенных Штатах.

— Я говорил о церемонии и кремации, и я хотел бы попросить развеять пепел в тех местах, которые были мне дороги или что-то особенное значат для меня. Я знаю, что, мм, хотел бы, чтобы, если это возможно, какая-то часть осталась у моей семьи. Затем — тут я еще не решил окончательно, — хочу, чтобы часть праха уехала вместе с Эриком назад в Калифорнию, может быть, на побережье, в Биг-Сур, где мы замечательно путешествовали, отлично съездили в Санта-Бар



Последнее изменение этой страницы: 2016-06-09

headinsider.info. Все права принадлежат авторам данных материалов.